Ошибка
Операция выполнена успешно
Страница 12
Я один никуда не двигался, и по молчаливому соглашению всех, держал общак с хавкой, имея свой мощный кипятильник, подвергал всё, что возможно, кулинарной обработке, но жили не роскошно, ибо даже казённой баланды получали по черпаку раз в сутки. Передачи получили только Камал и Ренат, а от наших с Женькой почти ничего не осталось. Навалом было только курева, да и то до поры, до времени. Языки от безделия у всех понемногу развязывались, не сказать, что пацаны прониклись друг к другу доверием, но по чахлым делам не просматривалось великих тайн Эскуриала, и всех приподымало желание казаться покруче. Сколько же в их ностальгически-понтовых воспоминаниях было правды, а сколько выдумки --- Бог весть. Но я попробую сложить из этих брякающе-цветных стекляшек что-то похожее на жизненные витражи (или калейдоскопные картинки) своих сокамерников.
Начну с Хариса, который, наверное, больше всех о себе поведал, отрывками, бессистемно, но в конечном счёте этих эпизодов набралось на целый биографический роман, вот только написать его некому.
Воровская карьера Хариса началась буквально со школьной скамьи. Начало судьбоносной эпохи (девяносто первый-второй годы) и условия, сложившиеся в зарождающемся демократическом обществе, благоприятствовали развитию воровского таланта: бардак нарастал с быстротою горного обвала. Харис «трудился» только в одиночку,никогда не примыкая ни к каким шайкам или народившимся тогда комплексным группировкам. Только один раз его деятельность пересеклась с этими беспредельщиками, которые, будучи в численном превосходстве, надавали ему по башке до отключки, а потом когда очухался, один из конкурентов потащил его в район дислокации своей «фирмы» для окончательной расправы.
Харис же незаметно достал складной нож, открыл его и всунул нахально-бестолковому конвоиру в бок повыше печени и ушёл. Ему повезло, он избежал возмездия, так как скоро этих бедняг (пардон, героев) перекололи в какой-то разборке. Ему ещё раз повезло несколько позже, но бедной башке опять досталось.
Он снимал однокомнатную квартиру, и как-то вечером собирался зажарить кое-что на сковородке, когда в хату, сбив дверь вместе с косяком, ворвались какие-то обломы с кусками труб в руках. Харис успел только прикрыть голову сковородкой, иначе на ней жарились бы его мозги, но совсем защититься не смог, и получил несколько ударов, хотя и смягчённых. Придя в себя, увидел напавших, которые жарили на его сковороде закусь и разливали водку.
«Смотри-ка, очухался, --- его со смехом подняли, посадили за стол, налили водки и покаялись, --- извини, братан, ошиблись номером.» Выявилось, что они должны были разгромить «хату» в другом доме, но ошибка, к счастью для Хариса, вовремя прояснилась.
Далее, когда в родном Татарстане началась борьба с организованной преступностью (после которой почему-то почти не потерпели урона основные банды (пардон, отряды героев) в родном городе), под этот каток подвернулся и он, получив первый срок.
На одной из зон, при отсидке, он окончательно определился со своей стезёй по жизни, пристав к блатным. Этому решающим образом способствовала обстановка на зоне, где лагерное руководство продавало людей, как рабов, или крепостных холопов, на частные предприятия, кладя полученную за них мзду в свой карман, и осуществляя, таким образом, государственную политику о первоначальном накоплении капитала.
На зоне свирепствовал настоящий голод, люди, по словам Хариса, падали в голодные обмороки, Но это не касалось блатных. Ссученная лагерная верхушка жила вполне комфортно, и даже участвовала в банкетах зонного начальства. Этот премиленький тандемчик социально близких, по определению Александр Исаича, успешно подавлял малейшее возмущение устроенным кусочком ГУЛАГа внутри этого экономического чуда, приносящего, видимо, баснословную прибыль, так как талантливые бизнес-менеджеры в погонах не тратились даже на прокорм этого быдла.
Как ни странно, на эту ситуацию первыми обратили внимание не государевы слуги --- спасители Отечества. Воровские авторитеты в Казани первыми вынесли свой вердикт по поводу этого «Союза меча и орала», и специально заведённые в зону люди привели его в исполнение: за измену воровскому закону возлюбившим совместные с ментами банкеты лагерным буграм пробили башки. Харису повезло в третий раз, он был на низшей ступени блатной иерархии и избежал расправы. Но и на государственном уровне были приняты свирепые меры: хозяина зоны перевели на другую работу, безжалостно отобрав у него гениально налаженный бизнес.
Харис усвоил урок, и в своей блатной карьере старался не отступать от блатного закона, но и особого рвения не проявлял, памятуя, что с большого чина и спрос может быть велик, в отличие от государевых слуг. Выйдя на волю, Харис обнаружил, что фронт его деятельности в родном городе занят какими-то сопляками, основная цель которых --- спереть какую-нибудь мелочь, нажраться и поблевать. С другой стороны, к этому времени сложилась приличная, чтобы развернуться его таланту, прослойка уже подсобравших не худой первоначальный капитал бизнесменов и чинуш. И он рванулся вслед за этими успешными людьми, чувствуя, что способ обретения капитала у него адекватен с ихними, и догонял их, не брезгая ничем и никем, разжиревший ли это рыночный торгаш, камазовский ли ворюга из новоталантливых «менеджеров», открывших секрет успеха своего предпринимательства --- не платить зарплаты своим работникам, или камазовский же нищий фраер, не получающий зарплаты по пол-года, но сохранивший ещё кое-какие нажитки ещё со страшно-тоталитарных времён.
Он купил квартиру, машину, купил машину матери, женился, купил машину жене. Словом, наконец-то зажил, как человек, реализовавший в свободно-рыночном обществе свой талант, как и было обещано реформаторами.
Но человека, находящегося на Эвересте материального и душевного комфорта, всегда подстерегает какая-нибудь пагуба. Харису всё казалось, что можно достичь ещё большего счастья, воспарить ещё выше, сравняться с Богом. И когда он начал вкалывать себе появившийся тогда в городе герыч, он и почувствовал себя Богом.
Божественное состояние, увы, надо было поддерживать всё чаще, а цена дозы равнялась месячной зарплате какого-нибудь ничтожества, вроде школьного учителишки, и материальная благодать Хариса стремительно улетала в вену. Он уже не мог «работать» полноценно, и доходы стремительно падали. Он проколол на ширялове свою машину, потом машин, подаренную матери, потом машину жены. Та выгнала его в страхе, что и машина отправится туда же. Харис стал бомжем. Но на дозу ещё мог наскребать, хотя в это время такую дурь, как герыч, могли себе позволить весьма не бедные люди, и на иглу первыми сели воры, деляги, детки высоких чинуш, все те, у кого не хватало «счастья», но хватало денег для того, чтобы сравняться с Богом.
Увы, расплата за «божественное» состояние стала неотвратимой: время «работы» сильно ограничилось, в состоянии ломки, как и эйфории, работать было невозможно. Процесс деградации стал необратимым, и в конце концов Харис скатился до положения дешёвого рыночного воришки.
Парадоксально, с того момента, как он уже не смог покупать дозы в потребных ему количествах, а потом и вообще эта возможность стала исключительно редкой, он вроде бы как-то и подавил в себе зависимость, но съедало депрессивное состояние, не давало сил снова подняться. Хуже того, состояние равнодушия (пох.. изма, как он выразился) притупило чувство осторожности, и он засветился на нескольких «делах».
Он совсем не удивился. когда его повязали: его последняя кража --- ящик сигарет «Парламент», произошла чуть ли не на глазах охраны, но он ещё успел смыться и толкнуть его чуть ли не в соседний киоск (талант, ничего не скажешь). Менты, доставившие его в отделение, первым делом надавали ему по башке: это был какой-то рок, всем нравилось бить его по бедной башке. Оказывается, они уже пару раз чуть не сцапали его, но он, сам даже не подозревая об этом, как-то ускользал. Чего тут было больше, везения Хариса, или бесталанности ментов, трудно сказать. Но удалые опера не смогли отказать себе в маленькой мести, хотя он ни в чём и не отпирался --- ему было всё равно, он так и так уже проходил в рецидивисты, второй раз по той же статье. Маленькая надежда проехать по наркоманской реально не просматривалась --- он уже довольно долго не ширялся, перебивался шмыгаловом, и то изредка.
Сейчас на хате жил совершенно равнодушно, потеряв вкус к жизни, не проживши и тридцати лет. С нашим вторым наркоманом, Лёшкой, он ни разу даже не пытался общаться, хотя я по наивности считал, что у них есть общие темы. Впрочем, тот тоже не рвался к общению с ним. Даже когда Федя начал называть его «пиздюк» (в переводе с блатного --- холоп, шнырь), Харис никак не отреагировал.
Сам же Федя снова начал изливать на хату свой оптимизм и темперамент, и из него снова попёрло желание выяснить, кто в хате главный. Дня через два он с вызовом подвалил ко мне и выставил принципиально-идиотский вопрос: «Как ты думаешь, почему мы с тобой в одной хате?»
Смысл такого вопрошения не сразу дошёл до меня, и начинать с ним диспут на тему, у кого хер толще, по выражению незабвенного деда Сашки, а проще, какое-то первенство с этим трижды мокрушником-идиотом, мне совсем не было нужно. Но ответить ему не представлялось сложным: Федя в приподнятом состоянии всегда пытался базарить возвышенно, и ценил, если ему так же и отвечали.
Я и ответил ему в тон: «Спроси об этом у ментов, мы странно встретились и странно разойдёмся. И очень скоро.»
Федя был покорён. Он несколько раз за вечер повторил, смакуя:
«Мы странно встретились и странно разойдёмся.» Много ли надо человеку для счастья?
Харис с Федей побрили друг другу головы, у обоих они были отмечены следами блатной доблести --- в шрамах, и брить их было не совсем просто, но у ребят, видимо, была хорошая практика.
Федя, показав на один из своих шрамов, с торжеством объявил, что его едва не застрелил охранник в зоне при второй отсидке. Было похоже на след касательного пулевого ранения, кожа была вспорота сантиметра на четыре по прямой, но я не хирург, точно определить его происхождение не мог.
* * *
Понемногу разговорился Ренат. Сначала его повествования-воспоминания не выходили за рамки описаний ресторанов и ночных клубов в Питере, куда он часто вояжировал в эпоху расцвета своего бизнеса, а так же родного «Батыра», где он был завсегдатаем, если верить ностальгическим возвращениям виртуального свойства.
Но по прошествии нескольких дней, а главное, неудачных попыток связаться со своими подельниками, один из которых, по какой-то информации, начал капать на него следствию, решил пошушукаться с Федей, а когда тот обсмеял его за сопливую, по его мнению, статью, начал пытаться что-то обсудить со следующей авторитной фигурой. Обсуждать там, по большому счёту, было нечего: его взяли, когда он сидел в машине на стрёме, а в это время его пацаны подламывали какого-то торгаша, дело было ночью. То ли их засекли, то ли с самого начала пасли, но пацанов повязали без шума, а когда перед Ренатом, сидящим, покуривая, в машине, вдруг нарисовался мент, показав ему «макар» и скомандовав на выход, то он, не протестуя, вышел, и без возражений дал упаковать себя в браслеты. Вообще, Ренат не вор по жизни, как Харис. Он постарше, был предпринимателем из тех, кто умел посредничать «купи-продай», по возможности и объегорить кого-то, купить и сбыть краденое другими. Но дела пошли плохо (ночные клубы пожрали «капитал», обогатив акул посолиднее), и он решил поправить их радикальным способом. Оказалось, что без практики это трудно,
У меня он пытался выяснить, не стоило ли ему попытаться сдёрнуть от того мента, что пужанул его «макаром»?
У меня не было сочувствия к его переживанию: что толку страдать спустя два дня после того, как упустил свою возможность совершить подвиг? Но я его «утешил» тем, что его всё равно бы нашли, раз взяли его пацанов.
Камал, объявивший было, что его вот-вот выпустят, поскучнел. Вопрос с возвратом его долга решился, но в последний момент выяснилось, что платить его некому: кредитор сам исчез, нашлись люди, предъявившие ему финансовые претензии, и его самого объявили в розыск. А Камала оставили в узилище до разматывания этого клубочка: кто кому и что должен. Ну, такие, как Камал, были лакомой дичью как для следствия, так и нового бизнес-класса --- частной адвокатуры, ибо имели бабки, и их можно было доить, как и не снилось Берта-Мария-Бендер-бею: это были не одиночки-Корейки, их легион. Так что, несмотря на усилия его брата, и ленивой демонстрации оных его адвоката, Камалу явно предстояло похлебать острожной баланды.
Нас трое, первозаходцев в эту хату, я, Лёшка и Женька, были готовы к этапу в счастливую Бугульму, но дело почему-то затягивалось. К тому же мне ещё не представили судебный вердикт.
Федю снова съедает какая-то неспокойность. Я спал, когда он растолкал меня. Вообще среди арестантов не принято щемить друг друга на сон. Но открыв глаза, я увидел, что Федя опять в каком-то возбуждении. С какой-то надеждой глядя на меня, он вопросительно-жалостно изрёк: «Слушай, ведь этого торгаша я совсем без понту приткнул, никакого смысла ведь нет?» Я изрядно опешил от такой мудрости: вот, теперь я ещё и в исповедники и утешители угодил, и раздражённый за побудку, чуть не врезал Феде контр-вопросом: «А как насчёт первых двух --- там было много смысла?»
Но приглядевшись, засёк в Фединых зрачках подымающуюся дурь. Надо было срочно привести его в чувство, а как? Ничего не успев сам осмыслить, я ляпнул первое, что пришло в голову: «Ничего не бывает без смысла --- ты наказал обнаглевшего торгаша.»
Произошло чуть ли не чудо: примитивная выспренность моего ответа и на этот раз сбила начинающийся полёт, видимо, опять сработало тяготение Феди к возвышенному. Совесть его была вполне успокоена, более Федя не страдал.
* * *
Как-то в очередном повествовании Рената о начале его бизнес-карьеры прозвучало некое имя, которое Федя, всегда внимательно относящийся ко всему происходящему на хате, зафиксировал, и вскочив со шконки, где предавался послебаландовому отдыху, подлетел к Ренату.
«Как ты сказал? Алик Джебраилов? Откуда ты его знаешь?» --- вопросы сыпались пулемётными очередями. Весь последующий их базар мы слушали с разинутыми ртами. Мне кажется, то, что я тогда услышал, требует отдельного описания. Назовём его: Легенда провинциального узилища.
В девяностом-девяносто первом годах, когда Ренат впал в бизнес, ему как-то не вернули долг. Не то, чтобы он был велик, не то, чтобы Ренат сильно нуждался в деньгах (до Гайдара их всем хватало), но его прикусил принцип, и он начал искать, кто бы помог ему этот долг вернуть. Тогда ещё не было крыш для такой мелкой шушеры, и можно было, банально припугнув, вернуть своё кровное.
Ренату по знакомству рекомендовали чеченца, а затем и свели с ним. Могучий мужик с беспощадными глазами внушил Ренату абсолютную уверенность в успехе дела. Договорились об условиях, и вскоре чеченец с Ренатом явились к недобросовестному должнику.
Без лишних словоизлияний чеченец, после отказа расплатиться с кредитором, сунул бедняге ствол «Т Т» в зубы, и долг сразу же был уплачен Ренату, после чего договаривающиеся стороны, исполнив свои обязательства, разошлись.
Оказалось --- ненадолго. Где-то через пол-года Ренат, сидя в своей машине с открытой дверцей в своём дворе, лениво клеил какую-нибудь из двух шмакадявок, ёрзавших ляжками на скамейке напротив. Дело уже было почти на мази, как вдруг нарисовался могучий мужик, фыркнул уже размякшим бедным девочкам: «Брысь!» и обернулся к Ренату. Девочки растворились в воздухе, а Ренат увидел перед собой чеченца, что помог ему вернуть долг: «Здравствуй, брат, прошу тебя, помоги.»
Ренат будучи в полном изумлении, всё же пролепетал приветствие, после чего, усадив чеченца в машину, отъехал по его просьбе в более тихое место, где тот описал ему своё злосчастье, что заставило просить о помощи. Алиджан Джебраилов, так звали чеченца, вынужден был несколько лет назад покинуть родину и скрываться на севере, периодически меняя место обитания, дабы не дать убить себя кровникам, которые должны были совершить месть за что-то, мне неизвестное. Киров, Ижевск, Челны --- чередуемые им города в последнее время стали небезопасными, ибо хлеб насущный Алик (так называли его Ренат и Федя) добывал способом, достойным мужчины --- пистолетом Т Т. Взятого в розыск по заявлениям некоторых граждан-скупердяев Алика лениво шукали и там, и тут, не доставляя, впрочем, серьёзных хлопот. Но в благородное дело кровной мести круто вмешалась политика. В судьбоносном девяносто первом году в родной республике уже махровыми мухоморами произрастал национализм, и провозглашалось, что Татарии более подходит Турция, чем Россия. Алик, в желание которого входило только --- не дать себя завалить кровникам, вдруг стал чуть ли не политической фигурой. Совместив его реальные уголовные деяния с мифическими подрывными, на него начала охоту служба тогда ещё функционировавшего КГБ. Он ушёл от них в Ижевске и Кирове а в Челнах, где у него, кстати, была сожительница с рождённым от него сыном, его, естественно, уже ждали.
Вот в этой ситуации он и обратился к Ренату, случайно ли его встретил или искал ---неизвестно. Но Ренат укрыл его у себя до лучших времён. Несколько недель Алик прожил у него, а потом, решив, что чекисты потеряли его, надумал проведать свою подругу.
Он не учёл одного, республиканская ментура, ранее не проявлявшая в отношении его большого рвения, решила посрамить чекистов и отловить того, кого те не смогли. И когда Алик вошёл в подъезд, где проживала одна из его жён, наверху его встретил майоришко, привыкший вязать пьяниц и бичей. Вякнув об аресте, он получил пулю в живот, и упав на колени, взывал к милосердию: у него жена, дети. Сверху бежали другие, и бравый чечен, бросив бесталанного майора, кинулся вниз. Но тут и снизу заорали: «Сдавайся!», на что чечен, выхватив гранату, тормознул, чтобы сорвать кольцо. Наверное, он бы смог прорваться, но услышал снизу топоток детских ног и голос его подруги, звавшей сына. И граната осталась невзведённой и неброшенной, а налетевшие сверху менты повисли на руках и ногах. Случайно ли она с его сыном оказалась там, или менты прикрывались ими --- Бог весть.
Но менты, торжествующие над чекистами, заперли его в обычную камеру, где была обычная движуха, и в эту хату завели на первые десять дней Федю, не отгулявшего и года после первого за мокруху срока. Федя, зайдя в хату, где уже был Алик, сразу уяснил, что он тут не первый авторитет, но смог создать с чеченцем почти доверительные отношения. Федя почти наслаждался своим повествованием. Наверное, у человека, всю жизнь провалявшегося на нарах и не имеющего и впереди ничего другого, даже такие эпизоды из биографии --- ярчайшие.
Алик просидел в КПЗ около месяца, не чинился, никого не давил.
Как-то зашёл в хату один из нарождающихся тогда комплексных рэкетиров, видимо, серьёзно занимающийся каким-нибудь ушу. Желая поразить воображение сокамерников, побил кинтасами в железную дверь, эффектно изобразил удары ногами в голову.
Алик сказал, что красиво, но довольно слабо. Пацан обиделся, а ты сам, мол, что можешь? Чечен обмотал кулак полотенцем и одним ударом выбил кормушку, которая тогда запиралась на железную защёлку. После этого, кстати, к кормушкам приварили мощные задвижки. Годами позже, в передававшихся на хатах интерпретациях подвигов чечена утверждалось, что он выбивал кулаком дверь, но это уже было совершенно нереально.
Между тем в городе прошёл слух --- появились его кровники, и собираются завести в КПЗ своих исполнителей. Понятно, что из кутузки он от них уйти не мог. Видимо, его начинала доставать безнадёга, и он как-то соткровенничал Феде: «Мне отсюда не выбраться, не эти (кивок в сторону ментов на продоле), так те, свои прикончат.»
Если до этого в повествованиях Феди и Рената противоречий не было, то далее их версии происшедшего разошлись. Но тут надо отметить, что ни тот, ни другой свидетелями дальнейшего, ни, тем более, участниками не были. Федю к тому времени этапировали в Бугульму, а Ренат ещё купался в своём процветающем бизнесе. Имеется лишь неоспоримый факт: орёл упорхнул из клетки.
Тем не менее, дабы завершить описание легендарных подвигов лихого чечена, попытаюсь изложить обе точки зрения.
