Ошибка
Операция выполнена успешно
Страница 13
Федя: в хате решили провести ремонт (чего?), и всех перевели вниз, к суточникам, у которых на первом этаже окна побольше, а решётки послабее. Ночью чечен выворотил решётку из проёма, расшатав её в течение часа. В суточной было более десяти человек, сорвались все, но была проблема. Несколько человек вылезли первыми, а чечена тянули снаружи и толкали изнутри: могучая фигура не вписывалась в проём, хотя он разделся догола. Всё же совместными усилиями его выдернули наружу, передали его одежду, затем вылезли остальные. Рядом с комплексом УВД захватили какую-то машину и уехали на ней (последнее, скорее всего, Федя подзагнул, вряд ли в машине были ключи, потом, как в ней уместилось более десяти человек, а ковыряться в проводах рядом с главной городской кутузкой --- слишком рисковано. Скорее всего, просто разбежались). Но всех, кто так лихо сорвался с чеченом, вскоре перевязали, а он сам исчез. Появился он уже в Чечне, был начальником охраны Дудаева, жил во дворце --- Федя смачно расписывал хэппи-энд подвигов отважного чечена, но это уже выглядело, как чистые выдумки.
Ренат: «Это не был побег. Его отпустили. Зачем их было переводить вниз, к суточникам? Распихали бы наверху, по другим хатам --- и всё. Но это было организовано, и из Челнов его вывезли в пустом баке для диз. топлива, которые тогда устанавливали дальнобойщики на своих Камазах. Баки эти варили тогда на тонну и более ёмкостью и устанавливали в кузовах у кабины, ибо на заправках тогда ещё были сложности.»
Федя: «Да кто это мог организовать?»
Ренат: «А ты с одного срока ушёл на другой, и не знаешь, что здесь тогда заваривалась та же каша, что и в Чечне, причём не только снизу мутили мозги всякие «Азатлык» и «Иттифак», но и наверху, во властях, провозглашали: «Татария и татарская нефть --- для татар. Русские, евреи и хохлы --- вон!» Интересно было бы сейчас узнать, кому из татар и сколько досталось той нефти?
Так что это была команда сверху --- дать чеченцу возможность уйти, его ведь могли и отдать чекистам, но националисты опередили.
Он точно вернулся в Чечню, был ли в охране Дудаева, я не знаю, но знаю, что погиб в первую чеченскую войну.»
Для меня остался невыясненным вопрос: если он вернулся, то как поладил со своими кровниками, которые столько времени гонялись за ним по всему Закамью ? Впрочем, у свободолюбивых чеченцев к этому времени определился совсем другой заклятый враг.
Мне подумалось, сейчас, когда идёт вторая чеченская война, причём непонятно, кто там воюет против кого?--- чеченцы против дагестанцев, или негры и арабы против российской армии или всякие Хаттабы против всех сразу, та, первая чеченская война за нефтяную задвижку в Грозном (которая так никому и не досталась) была всё-таки их войной, тех чеченцев, за их землю. Пикантность же этой войны была в том, что начали её кремлёвские воры (пардон, спасители Отечества) против кавказских бандитов (пардон, национальных героев), но если герои сражались сами, то воры, согнав через военкоматы со всей России сопливых пацанов, едва догадывающихся, с какого конца пуляет автомат, послали их на уже обстрелянных вояк, прошедших Афган, Приднестровье, Абхазию.
Можно поспорить, кто в той войне явил большую доблесть, чеченские ли вояки, натеревшие нос в горячих точках, или необученный, обворованный, едва вооружённый, проданный и преданный российский пацан, которого гнали под пули боевиков кремлёвские полководцы, отважно окопавшиеся в комфортабельных кабинетах, и сами в эти атаки не ходившие, а попрятав своих сынков в Гарварды и Оксфорды на совершенно честно заслуженные миллионы зелёных купюр, видимо, примеряли звёзды героев на свои новые роскошные, совершенно своевременно введённые боевые мундиры.
Когда в той, первой войне стало ясно, что придворным полупьяного царя Бориса не удастся набить карманы на каспийском нефтяном транзите через Чечню, то спасители Отечества сообразили, что можно неплохо заработать, затягивая войну, ибо в эту прорву (в их карманы) можно валить деньги без конца и меры, спроса не будет, как и за тысячи угробленных там пацанов. Ну, а дурачья, поверившего, что там наводится какой-то «конституционный порядок», достаточно для того, чтобы не иссякал конвейер этого пушечного фарша, ибо, как сказано в старом еврейском анекдоте --- война есть коммерция.
* * *
Но вернёмся в нашу счастливую хату. Оставалась одна неделя до Нового года, передачи были съедены, курево у сокамерников кончалось. Федя с воодушевлением начал разрабатывать совершенно бредовый план отпразднования Нового года в БСМП, в основу которого входило вскрытие.
«Я затяну туда и водки и баб!» ---пламенно убеждал он абсолютно равнодушно присоединившегося к нему Хариса. Памятуя о рассказанной дедом Сашкой истории, я отнёсся к их планам скептически. Так и вышло. За три дня до Нового года всем объявили этап в Бугульму. Всем, кроме меня. Я попытался выяснить, в чём дело, почему сижу на родном кичмане, когда давно уже должен был уйти в острог? Но менты отмахивались от вопросов, всем было не до того, в нормальном мире шла предновогодняя возня. Наконец, один, явно из новых, пообещал навести справки обо мне. Вернувшись, он обескураженно сказал, что про меня вообще никому ничего не известно, судебного определения не поступало, и никакого приказа об этапе нет. Вот здорово, может быть, меня уже и из списков живых вычеркнули, но уже было не до шуток.
Я ещё попытался через Ренатова адвоката передать жене, что застрял в родной кутузке, но попытка не увенчалась успехом, позже я выяснил, что никто ей не звонил, адвокатишко, скорее всего, выбросил номер. Ясно было одно: опять где-то что-то заколдобилось, и ни жена, ни мой, впрочем, уже бывший адвокат, ничего об этом не знают.
На следующий день все пятеро моих сокамерников, совсем пустые, ушли в острог. Перед уходом раздал им по пол-десятка сигарет на прощание, и остался один. Состояние было настолько непривычным, что первый час мотался, как только что заведённый, пытаясь собрать мысли. Потихоньку додумался до того, что обо мне, наверное, все забыли, занимаясь Новым годом --- он же завтра.
Ух, и отпраздную же я Новый год один в хате. Решив так, первым делом не спеша сотворил в хате уборку, затем прилёг на шконку и уснул в надежде, что может, хоть во сне поговорю с сыновьями и женой. Сон был провальный, видел я кого-нибудь или нет, потом вспомнить не мог.
Проснулся от лязга открываемой двери, молодой продольный мент, лыбясь, объявил: «Собирай вещи, переезжать будем.»
Вот этот вариант мне в голову не приходил, но быстренько собравшись, я вышел из хаты. Мент запер дверь и мы прошли в конец продола. Остановившись у одной из дверей, мент открыл её, я вошёл, навстречу мне поднялся со шконки худощавый короткостриженный мужик лет сорока.
Поздоровавшись, представились друг другу. Игорь, как и я, остался один сегодня, все отправились на этап. Похоже, наш родной кичман основательно опустошили перед праздничком. Представляю, в каких изящных французских выражениях, с каким умилением принимают в острог перед праздником орды голодных бродяг, ибо, наверное, со всего Нижнекамья отправились туда на Новогодний пикник-банкет арестанты, и всех надо принять, накормить, обогреть и поздравить с Новым годом.
* * *
Но вернёмся в нашу счастливую хату. Игорь тоже уже отсудился, дали три с половиной года за распространение наркотиков. Я не смог поверить, ну не похож он был на торговца дурью.
Ещё интереснее --- здесь же в дамской хате, сидит его жена, осуждённая по той же статье на три года. Игорь, увидев мои сомнения, описал свои злоключения: суд состоялся, рисковать уже нечем.
Он давно разведён с первой женой, довольно долго жил один, но года полтора назад познакомился с такой же разведённой женщиной, и стали жить вместе. Это был тот случай, когда люди после первой неудачи, не желая второй, держатся друг за друга зубами и когтями. Всё складывалось прекрасно, но однажды Игорь застукал свою подругу на том, что к ней приходят какие-то люди, и она им даёт какие-то пакетики, а те ей --- деньги.
Она призналась, что берёт у своей подруги-знакомой дурь для розничной реализации --- дело выгодное. Игорь встревожился, горят чаще всего такие, как она. Он категорически потребовал, чтобы она кончала это дело, та пообещала, но ещё какое-то время толкала дурь: к новой мебели захотела ещё улучшить интерьер, и ей ещё занадобились деньги. Игорь чуть не бил себя по башке, рассказывая, как эту дурочку припутали чуть ли не с последним пакетиком.
Но исправить что-то было уже нельзя, и подруга оказалась на нарах. Игорь, наняв адвоката из частных, и заплатив ему разорительные для себя деньги, просил только одного: чтобы её не посадили, пусть будет хотя бы условный срок. Негодяй заверил, что можно будет вообще освободить её от наказания. Игорь спросил, сколько надо будет всего денег? Адвокат усмехнулся --- деньги само собой, он знает кому надо дать, но нужно ещё, чтобы Игорь заявил, что дурь принадлежит ему, а жена --- ну, разок попользовалась, и тогда он Игоря вытащит на условный, а жену вообще отпустят.
Ослеплённый возможностью избавить свою любовь от тюрьмы, Игорь согласился, и распродав всё, что возможно, отдал деньги адвокату и заявил на себя.
Результат превзошёл все ожидания --- теперь на нарах оказались оба, а юридическое светило и пальцем не пошевелило исполнить обещанное, наоборот, ему теперь выгоднее было, чтобы обоих упекли. Что и сделали, и спросить с правозащитника не за что, да и некому. Несчастная парочка периодически перекликалась через продол, заверяя друг друга в любви, но даже видеться не могла.
* * *
На следующий день, тридцать первого декабря, в продоле была мёртвая тишина, никакого движения, только раздали хлеб и баланду. Провели с Игорем инвентаризацию на предмет сервировки новогоднего стола, оказалось, что не такие уж и бедные.
Перед этапом один из сокамерников получил солидную передачу и всё съесть не успели. Всё нехранимое тот бродяга оставил в хате Игорю: несколько котлет и жареных куриных ляжек. Всё это висело на решке, откуда потягивало морозцем, и прекрасно сохранялось.
Утром на поверке Игорь поинтересовался, будут ли сегодня принимать передачи? Ответ был отрицательный. Весь день Игорь простреливал продол моей обезьянкой, но движения никакого не было. И вдруг, уже вечером, объявил: «Тащат, тащат громадный мешок.» Мешок поставили около дамской хаты, и без списка сразу же переправили всё содержимое внутрь. Всё принимаемое там сопровождалось восторженным женским визгом. Игорь поклялся, что списка не было, видимо, ментам кое-что перепало за эту нелегальную передачу.
Время потихоньку текло, и до Нового года, по моему хроно, осталось два часа. Я запарил компот из сушёных яблок, и мы обозвали его шампанским, Игорь --- чифир, наименованный коньяком, нарезали хлеб, разложили по мискам котлеты и курятину. Игорь опять прострелял продол --- никого, кормушки на всех дверях открыты, менты, судя по всему, пируют у себя в дежурке.
Сечём по моим часам полночь, держа кружаки с яблочным «шампанским». Почти одновременно с тем, как мы сдвинули кружаки, по продолу пронёсся рёв. Ну-с, вот и в узилище пришлось встретить Новый год, кто бы сказал об этом год назад...
Мы дёрнули чифиру-коньяку, смолотили котлеты и курятину, поглядели друг на друга ---ни триумфального настроения, ни ликования не обнаружили, к тому не было повода: мои были в двух кварталах отсюда, даже не ведая, что я здесь, не ведая, где я вообще. А у Игоря --- подруга в пяти шагах, но между этими пятью шагами --- две железные двери --- романтика. С продола неслись неразличимые вопли, улюлюканье, арестанты старательно изображали радостное настроение. Вот когда я с удовольствием вколол бы себе порцию той дури, что сгубила Игоря и его подругу, только бы на час уйти из этого праздника жизни.
У Игоря, похоже, было такое же торжественное чувство. Мы разом шлёпнулись на шконки и отключились. Ровно на час. Очнувшись, первое, что осознали --- с продола неслись визг, хохот, выкрикивали чьи-то имена. Игорь схватил обезьянку и просёк по продолу.
«Смотри, стриптиз!» ---заорал он. Я выхватил у него зеркало и выставил на продол в указанную сторону. Вот это да! Девки из женской хаты высовывали через кормушку свои ножки по самые некуда, и даже исхитрялись вертеть ими а пацаны по всему продолу восторженно орали, встречая каждую новую фотомодель.
Представляю, какая драка шла по хатам за обезьянки и места у кормушек. Мы с Игорем по очереди взирали на сей невиданный конкурс. Обвальный хохот вызвала одна могучая ляжка, застрявшая в кормушке, её вытягивали несколько минут, сквозь хохот прослушивались жалобные вскрики бедной модели, так старавшейся покорить изысканную публику.
«Что-то девки разгулялись, точно в мешке было что-то бодряще-веселящее,» --- прокомментировал Игорь взрыв разврата в дамской хате. «А закинуть бы им туда кого-нибудь из ментов?» --- добавил я. Представив эту картину, долго ржали.
* * *
Но всё проходит, прошла и эта новогодняя ночь, арестанты угомонились, и с утра всё вернулось на круги своя: и утренняя поверка, и дневная баланда, и этап, объявленный на следующий день, в который попал Игорь. Он не спеша собирался, перекликался со своей подругой, она ещё оставалась здесь. Ребята расходились не три года.
В эту ночь перед Игоревой отправкой я проснулся и глянул на часы --- первый час ночи. Попытка давить дальше перебилась безотрадными мыслями: снова остаюсь здесь, и доколе, и почему?
Кормушка на дверях была откинута, я встал и заглянул в неё. Прямо напротив меня сидел на стремянном табурете тот самый мент из новеньких, что пытался узнать обо мне перед Новым годом.
Он, видимо, ещё не обмялся в системе, его круглые глаза смотрели на арестантов ещё скорее удивлённо, чем брезгливо-презрительно, как у большинства старых. Сейчас он сидел передо мной, сжавшись, обхватив себя руками, в куртке и шапке, дрожа на ледяном продольном сквозняке с закрытыми глазами.
«Эй, служба,» --- негромко позвал я его. Он открыл глаза.
«Ты чего сидишь тут в мандраже? Иди к себе, в дежурку,»
«Начальство требует дежурить в продоле,» --- еле прогугнил он окоченевшими губами. Ну, ясно, командующим товарищам стало известно о том либерализме, что развели на продоле в Новогоднюю ночь, они и закрутили режимно-дисциплинарные гайки, а старшие товарищи отыгрались на этом салаге, послав его на продол сопли морозить. Как-то стало его жаль, такие идут в эту службу скорее всего не от хорошей жизни, Да и вопрос ещё, впишется ли он в эту систему? «Закурить хочешь?» --- я спросил по инерции, лишь бы что-то сказать. «А есть?» --- с загоревшимися надеждой глазами, и вместе с тем не веря в удачу, спросил он.
Я отошёл от двери, вынул из сумки десяток сигарет россыпью и протянул через кормушку: «До утра хватит?»
Бедняга чуть не упал со стремянки: «Всё мне?»
«Тебе, тебе.»
Он схватил сигареты, закусив одну, остальные засунул во внутренний карман куртки, закурил и сразу расслабился. Было почти смешно-жалко наблюдать, как беднягу отпустило и он пришёл в почти блаженное состояние.
«Спасибо тебе, а то я думал, до утра не доживу.» У меня вдруг пробрезжила неясная надежда: «Слушай, друг, я сижу здесь в неизвестности, хотя уже почти месяц, как отсудился. Позвони моей жене, она свяжется с адвокатом, а тот узнает, в чём дело, она и не знает, что я здесь.»
Парень уставился на меня, с минуту думал, потом решился: «Давай телефон.» Я записал домашний и рабочий жены, сказал, когда по какому звонить, он спрятал квиток внутрь, где и сигареты. Дабы не светиться лишнего, я вернулся на шконку и завалился спать.
Утром ушёл Игорь, днём в хату зашли четверо бродяг из Бугульмы, кто на суд, кто к следаку, явные острожные индейцы, драные и голодные. Мне объявили этап на завтра. Ах ты, чёрт, с женой связаться не успеваю, всё насмарку. До вечера я мотался по хате, как челнок --- что делать? Ничего не придумав, завалился спать.
* * *
Но не зря говорят, утро вечера мудренее, едва проснувшись, ухватил за хвост решение, чреватое неизвестными последствиями, но другого не вырисовывалось: отказаться идти на этап.
Я не стал укладывать сумку, не оделся, и лежал на шконке в трикошниках, когда вызвали на продол. Я ответил, что отказываюсь идти на этап. Мент из продола удивлённо обозрел такое явление, захлопнул дверь и отправился докладывать. Минут через пятнадцать в кормушку сунулась физиономия другого, уже в звездатых погонах, и начала читать мне судебный вердикт --- нашёлся-таки.
Я прервал его, сказав, что мне и самому всё известно, и нагло потребовал свидания с женой. Конечно, знал, что этого не будет, но раз в судебном решении признан идиотом, то и буду идиотом.
Кормушка захлопнулась, но адреналинчик, пошедший в кровь, шептал, что это не финита ля комедия. Интуиция не обманула. Ещё минут через десять дверь снова с лязгом отворилась, и в хату вломились три лба из этапного конвоя, на ремнях кобуры с «Макарами», в руках дубинки. Я сперва чуть не заржал, до чего они напомнили мне одно фото в каком-то журнале из тоталитарных времён моей юности. Там были гвардейцы гаитянского диктатора Дювалье, и назывались «тон-тон-макуты».
Эти были точной копией тех, и отличались только тем, что те были черны, как гориллы, что выглядело забавно. Но наши тон-тон-макуты сразу же пресекли желание повеселиться.
«Кто отказчик? Ты?» --- напёрли они на одного из бродяг.
«Нет, не я!» --- шарахнулся тот от них в угол.
«Я отказчик,» --- я встал со шконки: ну, что же, если начнут дубасить, так не лежачего. Троица тут же переориентировалась на меня, взяв в кольцо, насколько это возможно в хате.
«Собирайся!»
Я не тронулся с места, стараясь не проморгать первый удар, опять-таки насколько это возможно. Ну, первые два-три удара я, пожалуй, отблокирую, а дальше не заглядывал. Тон-тон-макуты начали проявлять нетерпение, один крутанул дубинку, но тут в дверь просунулся продольный мент: «Приказ --- отправлять этап.»
«А этот?» --- махнули дубинкой на меня.
«Этот остаётся.»
Троица, с сожалением и удивлением окинув меня зраком, выкатилась на продол. Дверь захлопнулась. Бугульминские бродяги таращились на меня, как на марсианина.
Я сел на шконку, в голове гудело. Интересно, как бы в ней гудело после гвардейских дубинок? Но в машине уже что-то со ржавым скрежетом провернулось. Часа через полтора дверь снова открылась, и мой курьер испуганно объявил: «Выходи, тебя к оперу.»
Я выскользнул на продол, мы остались одни, и он торопливо и сумбурно нашептал, что я наделал переполоху, задержав этап почти на час, что он звонил моей жене, а сейчас просит ничего не говорить о нем оперу. «Не светись, о тебе же никто не знает,» --- успел только обнадёжить его, как мы пришли.
Я вошёл в кабинет опера, за столом сидел парнишка лет двадцати семи-восьми, поздоровались. Он корректно вопросил, почему я отказался от этапа? В голове у меня сидела одна торжествующая мысль: жена знает --- я здесь. И я погнал ленивую туфту о том, что меня здесь упрятали: вместо того, чтобы отправить на лечение, согласно решения суда, я здесь уже месяц заперт без всяких объяснений, затем, постепенно нагоняя дурочку, потребовал свидания с женой, адвокатом. Бедный «кум» начал мне объяснять, что свидания в КПЗ не положены (почему?), а этап, от которого я отказался, как раз дорога на лечение (обратно в тюрьму?), но я потребовал дать мне возможность позвонить жене, и даже протянул руку к телефону на столе. Парнишка испуганно выхватил аппарат у меня из-под руки и подтянул к себе.
Я настаивал, что без разговора с женой никуда не двинусь. Он согласился было, но тут же опять, прижав аппарат к животу, с испугом заявил, что не может этого позволить. Я не стал больше ничего говорить, было неприятно видеть этого жалкого супер-мента, который, приняв было собственное решение, тут же накладывал в штаны, и потребовал отвести меня обратно в камеру. Он снова с испугом вопросил, а как же с этапом?
Следующий этап, я знал, будет через день, и заверил беднягу, что уйду с ним. Он вызвал конвоира, пришёл опять мой, и пока мы шли обратно, нашептал, что моя жена уже здесь с передачей.
Я весьма надеялся, что будет и письмо, ведь уже месяц ничего о своих не знал. Но этот день мне не расписано было сидеть в хате: через час опять вызвали --- к адвокату. Поздоровавшись, он с каким-то новым интересом посмотрел на меня, видимо, уже знал о скандале с отказом. Потом рассказал, что когда вчера позвонила жена, то и он был ошеломлён тем, что она сказала: я ещё здесь.
Она ждала письма из Казани, чтобы выехать туда, а оказалось, что я вообще никуда не тронулся. Я сказал, что понимаю: договорные отношения окончены, но что происходит? Почему и судебное определение появилось только сегодня? Адвокат явно знал, в чём дело, но ему так же явно не хотелось говорить. Я не настаивал, спросил только, почему не разрешали связаться с женой, дабы она хотя бы знала, где я.
Он ответил то, что я и так знал. Следственная система построена так, чтобы напрочь изолировать узника от внешнего мира, дабы не смог помешать следствию. Но я-то уже был осуждён, кому и в чём мог помешать? Да и вероятность изолирования спорна, чему я сам и явил пример. Так какой смысл в изоляции от близких?
Навряд ли это помогало следствию. Наоборот, я видел достаточно, что люди только озлоблялись и сопротивлялись следакам ещё упорнее. Впрочем, грев и свиданки могли быть предметом торга: скажем, взять на себя пару «глухарей».
Я коротко рассказал о сегодняшнем посещении кума, над чем посмеялись, а я спросил, если бы у меня были приличные деньги, и я предложил бы их этому принципиальному, то не получил ли бы желаемое? Ответ был --- вполне возможно, если бы у того не перевесил страх, что я по умыслу или по дуре не заложу потом его самого. Как интересно, какая романтическая служба у людей!
Как сказал бы дед Сашка, так хочется и рыбку съесть, и на х... сесть.
На прощание адвокат сказал, что в следствии, как и везде, есть и умные, и дураки, профессионалы и вечные дилетанты. У меня возражений не было, на том и распрощались окончательно.
