Ошибка
Операция выполнена успешно
Страница 14
Вернувшись в хату, начал потихоньку перетряхивать свои роскошные гардеробы для очередного вояжа. Тут пробили передачу, и я скомандовал бродягам, чтобы освободили общак. Передача была невелика, очевидно жена собирала её на скорую руку в опасении, что могут в любой момент угнать (так чуть было и не случилось).
Но когда с продола опять передали сигареты, а малость опешил: уж не решила ли она, что я снова начал курить после двенадцатилетнего воздержания? Но далее я имел возможность несколько раз возблагодарить её за это заблуждение, если таковое имело место быть.
Оставив на общаке курицу и варёное мясо, всё остальное под голодным зраком бродяг убрал в сумку, прикинув, что осталось ещё с пол-сотни сигарет от старого захода, но что делать с ними, я уже решил, поэтому отложил их на шконку, аккуратно завернув в пластиковый пакет. В этой хате не было заточки, поэтому я просто разорвал курицу и мясо руками, разломал каравай положнякового хлеба и раздал по порции бродягам. Судя по тому, как они хавали, в остроге они точно сидели без грева и семьи, типичные индейцы, таких я видел без счёта.
Занимать своё время ими было некогда, надо было завершить свои дела. засев у двери, я осторожно простреливал обезьянкой продол, и когда на нём кроме моего курьера никого не оказалось, подтянул к себе. Он не слишком охотно подошёл, явно побаивался: того ли, что увидят, или, что ещё о чём-то попрошу. Но я коротко охарактеризовал его, как доброго человека, и поскольку всё же ухожу со следующим этапом, то прошу принять небольшую благодарность --- сигареты. С этим я просунул пакет в кормушку, а он тут же спрятал его под куртку. Спросив, куда я ухожу, и получив ответ, он даже обрадовался, добрая душа, как будто боялся за что-то худшее. С пожеланием удачи --- распрощались.
* * *
Весь следующий день я провалялся на шконке, пытаясь угадать, кто из моих парней в старой хате, а кого нет. Но попасть в старую хату, как оказалось потом, шансов не было никаких. Я ещё не уяснил, что теперь уже вычеркнут из списка нормальных людей, по крайней мере в узилище я уже соскользнул на ступеньку ниже. Всё это ещё предстояло познать.
Бродяги-сокамерники несколько раз пытались разболтать-развести меня, с вожделением озирая сумку, в которой сокрылась часть передачи, но общаться с ними не было ни желания, ни смысла, а проугощавшись, являться в острог с «голым задом», как говаривал дед Сашка, непрестижно.
Засыпая, я ещё с какой-то «тинэйджерской» гордостью подумал: а неплохой шухер я сотворил утром, слава Богу, ещё обошлось.
На следующий день утром я стоял у дверей, полностью экипированный и готовый к завершению круиза. Когда дверь открылась, обернулся и сказал: «Удачи, пацаны.»
Ответа не было --- обиделись. Прошёл по продолу в отстойник, где собирались вояжёры, и тут, к удивлению, увидел Олега-земляка. Оказалось, его в Челны на суд приволокли в декабре. На суде адвокат попытался обратить внимание на то, что если бы Олег получал свою зарплату последние пол-года, то он не соблазнился бы этой кражонкой --- не вор же, а работяга. Но истец, юрист фирмы, где трудился Олег, снисходительно парировал сей аргумент тем, что это всего лишь временная задержка зарплаты. В итоге Олегу вмазали три года настоящей отсидки, без всяких условных. Поделом, другим неповадно будет. Олег был довольно-таки удручён, и поведал мне, что возвращается теперь уже в осуждёнку. Тут и я подумал, что мне тоже в старую хату нет хода, но обнадёживался, что пронесёт. Пока же, чтобы убить время, припомнил Олегу его битву с тараканом-людоедом, над чем невесело поржали --- неужели это когда-то было?
* * *
Наконец скомандовали посадку, и мы скатились вниз. В родной острог шли два автозака, стоял мороз, железные братские гробы были выморожены, и я опять сел на одеяло и привычно отключился.
Приехали, зашли, опять совершили все заходные процедуры, но в этот раз прошли через баню с горячей водой.
Едва я успел одеться после бани, как вызвали к дверям, и мент приказал: «За мной.» Я выкатился следом за ним и отправился по неизвестному мне доселе маршруту. Прошли по первому этажу, вышли во дворик, где возвышались две часовни: одна с крестом, другая с полумесяцем, обе какого-то игрушечного размера. Далее опять в какой-то коридор, пройдя по которому оказались перед совершенно раздолбанной и обшарпанной дверью с единственным расхлябанным засовом, в добавок, она была ещё и изрядно дырява.
Ни к селу, ни к городу подумалось, что эту дверь и я бы выбил кулаком, посрамив легендарного чечена. Но тут мент открыл дверь, скомандовал: «Заходи!» и я, совершенно ничего не успев сообразить, проскользнул внутрь, оказавшись в какой-то комнатёшке размером примерно три на четыре. Под ногами был деревянный гнилой дырявый пол со следами покраски эпохи декабристов, по стенам струилась вода, которая чудом не замерзала, ибо стоял могильный холод. Напротив двери было окно, настоящее, со стёклами, только за ним было решётка. Я сказал: «Здравствуйте,» ибо здесь были люди, их было пятеро. Трое из них лежали прямо на полу на каких-то совсем ветхих, драных одеялах, ибо ни шконок, ни каких-то нар или скамеек, совершенно ничего не было. Спящие были одеты в куртки и вязаные шапочки, только на ногах не было обуви, а только тёплые вязаные носки. Обувь стояла у дверей. Двое бодрствующих стояли передо мной, глядя, как на чудо, тоже полностью одетые.
Один из них, здоровый мордастый мужик лет сорока с гаком, напыживался, как бы желая добавить себе авторитету, а второй --- парняга лет двадцати пяти, лыбился во всю варежку, видимо радый новому арестанту. Мужик спросил, откуда я, как сюда попал? Я автоматически отвечал, озираясь и пытаясь уяснить, где я.
Справа был дальняк, такой же, как на моей прежней хате, а слева у двери к стене был присобачен маленький железный столик размером с кейс. На полу под ним стояли миски, кружаки, накрытая полиэтиленовой плёнкой просматривалась какая-то снедь, скорее всего баланда. Весьма потрясённый увиденным, я спросил: «Мужики, куда это я попал, что здесь?»
Парнишка, всё так же радостно лыбясь, провозгласил: «Это дурхата!» Всё стало ясно, как сказал бы классик --- вопросов больше не имею. Похоже, я достиг дна, дальше катиться некуда.
Как жить в этом склепе неизвестно с кем? Спросивши, где тут можно подремать (указано было на правый угол, где стояла лужа воды на полу и валялось какое-то тряпьё), я не чинясь открыл сумку (мордастый попытался в неё заглянуть) и вынул из неё кусок сала и пачку сахара, положив их на кейс-общак. Закрыв сумку, поставил под окно, где стояли ещё две и пара авосек. Затем отодвинул валявшееся в углу тряпьё, стараясь отгородиться от лужи, и постелив на освободившееся место своё одеяло, не раздеваясь (только обувь скинул у дверей раньше), шлёпнулся на него.
Лёжа на берегу водоёма, в который перед глазами струилась вода со стены, решил, что надо как-то вернуться в свою старую хату. Я ещё не понимал, что закон жизни в остроге прост: скатившись вниз, обратно вернуться невозможно, разве что начать продавать совесть. Но пока что, утешившись несбыточным, я уснул.
* * *
Проснулся ближе к вечеру, судя по сумеркам в окне. В хате была толчея, все стянулись к общаку, видимо, получив баланду. Я встал, сполоснулся под краном, вынул полотенце, вытерся, на вопрос, буду ли есть? --- кивнул утвердительно и присоединился к сокамерникам. За ужином (баланда с хлебом и кусочком сала) познакомились.
Бугор на хате --- Сашка Бугульминский, рослый парень лет тридцати, видимо, был здоров и силён, но вследствие уже почти полугодового заточения являл признаки отощания. Второй по массе --- один из встречавших меня, пацаны, потешаясь, поведали, что он, зайдя в хату, назвался полковником КГБ, что к нему и прилипло, даже менты его так звали. Человечье имя Полковника --- Толик, прибыл из Альметьевска. Третий тоже оттуда, тоже встречал меня, звать Сашка (для отличия в повествовании буду именовать их Сашка Б. и Сашка А. Четвёртый --- звать Рафис, невысокий коренастый мужичок лет тридцати пяти, из сельских жителей, единственный из всех уже мотал когда-то по молодости хулиганский срок, а конкретно, за участие в драке, когда сражались улица на улицу --- народное удовольствие. И последний, молодой парнишка лет двадцати, на хате его звали Касьян, уже явно доходной.
После ужина я снова осмотрелся в хате, попутно задавая вопросы. Почему такой климатический мандраж? В сравнении с египетской благодатью на новой тюрьме здесь была прямо Антарктида.
Через щели в двери просматривалась изрядная часть продола, не говоря уже о том, что всё оттуда слышно. Под деревянным полом периодически слышалась какая-то возня и писк --- ребята сказали, что это крысы. Но зато отсутствовали тараканы, в этом климате теплолюбивые кукарачи выжить просто не могли.
Бугор Сашка Б. выдал историческую справку: старая тюрьма была построена для пленных пугачёвцев после разгрома мятежа. В более поздние тоталитарные времена её камеры были комфортно оборудованы дальняками и светланками, а так же отоплением, которое во время разгула свободы и демократии то ли вышло из строя, то ли просто отключили, ибо для здоровия полезны холода.
Далее я узнал потрясающую вещь: старая тюрьма --- больничка, в ней живут сифилитики, спидозники, и мы, дураки. Тогда у меня возник дурацкий вопрос: а почему мы должны лежать в луже на полу, неужели нельзя соорудить здесь невысокие нары в один ярус, если уж мед. персонал и острожная администрация в неизреченной доброте и заботе о нас боятся, что мы можем упасть с высоких нар, и повредить себе. Но вышеозначенные человеколюбцы, видимо, считают, что в луже безопасней, особенно при температуре около нуля по Цельсию. Ещё здесь не было того смрада, что в хатах на новой, а висел в стылой атмосфере какой-то кислый «аромат».
Откушав, узники-дураки закурили, зелье было обычное острожное, самое дешёвое, и атмосфера от этой копоти стала совсем мерзкой.
Вообще, по всей моей острожной одиссее самые сильные и постоянные ощущения были --- смрад, и поскольку у человека по природе самая длинная память --- на запахи, то все те ароматы «Франции», что довелось испытать, умрут, наверное, только вместе со мной.
* * *
Но вернёмся в нашу счастливую хату. Я не стал светить свои сигареты из последней передачи, уже определённо зная --- пригодятся. Ну, а на хате оказался один некурящий, и наблюдая, как дураки наслаждаются единственным дозволенным и доступным им пороком цивилизации, отвечал на вопросы сокамерников --- на которые находил нужным, естественно.
Вообще, страхи о том, что мне здесь жить с совершенными психами, почти развеялись --- все выглядели нормальными людьми, но дальнейшее показало, что сюда заходят настоящие шизоиды.
По режиму были некоторые отличия, например, не было поверок. Прогулка была так же, около полудня, перед обеденной баландой, но по времени короче, выходить же во двор было всё равно, что перепрыгнуть с Северного полюса на Южный. Всё же, следуя своему неукоснительному обычаю, я ходил в прогулочный дворик всегда.
Кормёжка была та же, что и на новой тюрьме --- пустая жиденькая перловая или овсяная баланда без соли, и пол-буханки хлеба на сутки. Но как-то в очередной ужин с продола вместо баланды насыпали в миски сырой капусты, нарубленной крупными ошмотьями с замешанной в неё кровавыми ломтями свёклой, нарубленной громадными, в четверть, кусками. В сием деликатесе, именуемом «салатом», так же не было даже соли, сокамерники его есть вообще не стали, а я, всегда любивший капусту во всех видах, едва заставил себя съесть совсем немного, настолько это месиво было отвратительно. Судьба салата плачевна, Полковник высыпал его в очко дальняка, накормив, как он выразился, Ихтиандра. Когда-то мне довелось увидеть армейский полковой свинарник, там свиньям в кормушки сыпали такой «салат».
Ещё новость: в хате открывается окно из двух створок, за ним решётка, окно выходит внутрь двора, как и всех остальных хат, и можно орать-переговариваться через дворик с соседями. Но любитель орать в окно Сашка А. так вымораживал всю хату, что делал это всегда, когда остальные дрыхли. В одном углу у наружной стены, в сторону соседней хаты --- светлое пятно. Сашка Б. осведомил, что за стеной дамская хата, для дам с пикантно-эротической хворью.
А пятно диаметром более пол-метра появилось после того, как в ноябре прошлого года сюда заехал некто Эдик Камаз, челнинский браток из известной шайки «боксёров», солидный качок. Он попытался проделать кабур в соседнюю дамскую хату, но размер заложил нестандартный, в случае успеха он сам в него вполне бы вписался. Претворить свой великий замысел Эдик не успел, ушёл этапом в Казань на «дурку, как выразился Сашка. Ну, что же, грандиозность начинания наводила на мысль, что Эдик был настоящий псих, неужели менты не заметили бы такой дырищи, в которую свободно мог проехать сам «Камаз». Но Эдик, судя по размерам замурованной дыры, был недалеко от цели, призом которой был целый гарем. А неоконченный камазовский проезд снова забетонировали.
По причине убожества быта здесь не было возможности заниматься чем-то более-менее долговременным, а по населённости хаты, вернее её малочисленности, не было семей, все были равно дураки и для ментов, и для всей тюрьмы, и даже связь с новой возможна была только через ментов, которые иногда передавали малявы туда-обратно. По большей части сокамерники проводили время в спячке.
Мне больше всего хотелось выяснить, когда возможен этап в Казань, но то, что поведал Сашка Б. резко поубавило оптимизма: этапа на «дурку» может не быть месяц, три, пять, ибо этапировать дураков даже в Казань, проблема, от родного острога не зависящая.
Вояж в Казань возможен только «Столыпиным», вагоном, прицепляемым к нормальному поезду по маршруту «Челябинск-Москва» с пересадкой в Ульяновске. Наших арестантов грузят на станции в проходящий, уже загруженный « столыпин», в котором на дураков отведено всего одно купе, уже, как правило, занятое, и наших психов могут вывозить на станцию неделями: их не возьмут, некуда.
Система выглядела абсолютно тупорыло: неужели нельзя заранее выяснить, есть ли вакантные места, а не таскать каждую ночь дураков на станцию в промороженном автозаке. Впрочем, о ком печаль? Отбросы общества. Но ведь есть и прямой поезд «Уфа-Казань», идущий до конечного пункта всего часов двенадцать, почему надо таскать столыпин через Ульяновск?
Ответ: здесь не набирается полный желдорзак для вояжа в Казань.
Информация была удручающей, застрять в этом вымороженном крысином царстве не вызывало бодрости. Но узник не выбирает: оставалось снова скрутить терпелку в тугую пружину.
* * *
Прошедший день ничем особенным не отметился, но Сашка А. весь вечер цеплялся к Касьяну по разным пустякам. Ночь продрыхли спокойно, но на следующий день склока началась прямо с утра.
Сашка А. свирепел, Касьян огрызался. Никто не вмешивался, а Полковнику это явно нравилось. Уже было ясно, что назревало исправное рукоделие типа раз-два по морде. В нормальной хате бугор давно бы вмешался, дабы предотвратить это, ибо на тридцатиметровом пятачке, где парятся пол-ста наадреналиненных людей, и имеется десяток заточек, вспыхнувшая драка могла мгновенно втянуть в себя весь состав: у любого имелись обиды к кому-нибудь, сдерживаемые, но не забытые.
Сашка Б. никак не пытался затормозить процесс развития конфликта, а я ещё не знал, что к Касьяну на хате особое отношение, попахивающее чем-то жутковатым.
Когда я обратился к Сашке Б., стараясь направить его внимание на скандал: «Слушай, ребятишки ведь вот-вот передерутся,» --- тот ответствовал: «Наверное, они всё равно передерутся, я их не удержу.» Ошарашенный таким ответом, я смог только возразить: «Но не в хате же.» Сашка, снова обмыслив ситуацию, совершенно равнодушно изрёк: «И правда, выведем их во двор, пусть выпустят пар.» Решение было необычным, но и мне оно показалось единственно верным, тем более, что принял его сам бугор.
Остановив накалённую перепалку, Сашка Б. объявил: конфликтующим сторонам предлагается выяснить отношения на сегодняшней прогулке. Сашка А. согласился сразу, не упустив момента подколоть Касьяна, мол, он точно наложит в штаны. Но Касьян сказал просто: «Я буду драться.»
И через полтора часа, когда объявили прогулку, во дворик пошли четверо: два дуэлянта, а в секунданты Сашка Б. взял меня, на что (и почему-то на меня) обиделся Полковник. Знать бы этому оберсту, что через пару недель он так же выйдет во дворик для разборки со мной, после которой упадёт почти до опущенного.
Но поднимемся в наш романтический дворик. Как только захлопнулась дверь, ребята сразу же не слушая Сашки Б., который пытался внушить им, как надо сражаться, а как не надо, кинулись друг на друга. Драка была чисто дворовая, мордобойцы просто месили друг друга кулаками, топчась на месте. Сразу же выявилось преимущество Сашки, который явно не успел ещё оголодать, да и вообще был постарше и покрепче Касьяна. Но доходной Касьян держался молодцом, и только уже изнемогая, начал пятясь отступать к стене, даже не пытаясь закрыться от сыпавшихся на него ударов, но стараясь ответить хотя бы одним на два своего противника. Когда Сашка припёр его к стене, стало ясно: в течение ближайшей пары минут Касьян будет просто избит.
Я схватил Сашку Б. за рукав, требуя остановить альметьевского гладиатора, но тот и сам понял: «Кончайте!» Я шагнул вперёд, приготовившись оттащить Сашку от Касьяна, но тот сам сразу же отступил, а побитый но не побеждённый Касьян у стены, захлёбываясь, хватал ртом воздух. Сашка А., отойдя к дверям, искоса смотрел на него уже без злобы: ну что же, настоящее мужество уважают и враги.
Сашку Б. больше беспокоило наличие фингалов или разбитых пастей, которые могли быть усмотрены ментами, тогда у него, как у бугра, могли быть неприятности, но ничего, кроме почти незаметных припухлостей, не было: бойцы были явно не в форме, да и на квалификацию гладиаторов тоже не тянули.
Обтерев слегка побитые морды снежком, дуэлянты так и не приблизились друг к другу до конца прогулки, но и попыток к скандалу более не проявляли: пар действительно сбросили.
Тут Сашка Б., пританцовывая от холода, наскочил на меня: «Может, и мы подерёмся?» Развернувшись к роботу, я долбанул его двумя прямыми гъяку: «Если знаешь причину, по которой это необходимо --- давай.» Сашка не ответил, но зато явившийся на грохот мент открыл дверь: «Ну что, замёрзли? Выходи.»
Дело закончилось вполне достойно, и до поры до времени подлянок на хате не было, но это длилось недолго.
* * *
Три дня пребывания в дурхате родили в моих извилинах несколько вопросов, и один из них касался того же Касьяна. Какое-то странное отношение было к нему у сокамерников, что-то малопонятное: не то боязнь, как будто Касьян прокажённый, или чумной, не то чуть не мертвец. На него не наскакивали, кроме того случая с Сашкой А., но старались не находиться слишком близко к нему, насколько это было возможно в наших роскошно-просторных апартаментах.
В конце концов, не имеющий привычки наводить сам какие-то справки об арестантах, я всё же подъехал к Сашке Б., как к бугру, и вопросил, в чём дело? Сашка нехотя поведал, что Касьян уже отсудился. Я удивился: это что, серьёзный повод для острожного остракизма? Я тоже отсудился, и Рафис тоже.
Тут Сашка выдал невероятное: Касьяна приговорили к цивильной дурке, но он на неё, вероятнее всего, не попадёт, а пропадёт здесь, в остроге. Совсем уже заинтригованный, я продолжил свой «допрос»:
«Если ты не хочешь, то не говори, но я ничего не понял из того, что ты уже сказал.» Сашка, подумав, решил идти до конца, и всё же описал мне «романтическую» историю Касьяна, беспорядочно, и не в хронологическом порядке, и мне пришлось подбросить вопросов, дабы уложить его повествование в связную цепь.
Касьян с Дальнего Востока, из Читы, или Хабаровска, и несколько лет назад, едва закончив школу, потерял родителей в автокатастрофе. На этой почве психанул, и полтора года провёл на местной дурке. Когда вышел, то оказался бомжем, ибо в родительской квартире уже жили какие-то совсем незнакомые люди, пославшие его куда подальше. Пробичевав в родном городе какое-то время, он решил податься на Украину, где жили какие-то родственники. В течение года он добрался до Ташкента, где зазимовал, кормясь при какой-то церкви, выполняя всякую хозяйственную работу и подрабатывая на местном базаре, чем сколотил немного денег на дальнейшую дорогу. Весной двинулся в путь, но денег хватило добраться только до Бугульмы, где, болтаясь на рынке, он увидел лежащий на ящике радиотелефон («мобильник», как их называют сейчас, они недавно появились в провинции, и первыми их обладателями были всякие деляги). Заинтригованный Касьян, никогда их не видевший, взял его, чтобы разглядеть, как он потом объяснял ментам, которым он был передан схватившим его хозяином. Вообще-то даже загнать эту, тогда ещё довольно громоздкую дуру, тогда навряд ли было возможно, но дело довели до суда, который, выяснив, что Касьян уже исцелялся в психушке в своём родном городе, дал ему принуд. лечение на цивильной дурке.
Родной острог попытался этапировать его вместе с местными осуждёнными дураками в Казань, но там его не приняли, мол, отправляйте его на дуру по месту жительства, на Дальний Восток. По возвращении он был практически вычеркнут из состава живых.
Сашка сказал, что лучше бы ему получить нормальный срок --- за кражу (да и кражу ли?) этой побрякушки дали бы год-полтора. А этапа на Дальний Восток ему придётся ждать неизвестно вообще сколько, может, несколько лет, если вообще дождётся.
«А почему так долго?»
Сашка скривился от моей наивности. А потому, что надо ждать, пока наберётся для этапа туда несколько дураков оттуда, осуждённых именно здесь, а дураки нынче толпами к нам с Дальнего Востока почему-то не прибывают, и в родной острог не садятся. А этап туда --- не прямая дорога, а через все тюрьмы по маршруту, а с дураками надо посылать врача, или хотя бы медсестру, и для одного его, конечно, никто не отправится в этот экзотический вояж. Так что вернуться для него совершенно нереально, и его судьба --- сгореть в тубике; гроб здесь, или, если дождётся --- в какой-нибудь пересылке. Но он не дождётся.
У меня в голове вертелась какая-то совсем посторонняя мысль: те, кто присудил его к дурке, наверное, считали себя человеколюбцами, гуманистами, не зная, что система превратила их приговор в смертный для этого пацана, ещё и не начавшего жить.
А система --- это петля, из которой ему не вытащить свою шею, она его удушит, и когда его закопают, как собаку, в самом грязном углу тюремного двора, рядом не будет ни одной родной души.
Ещё через сколько-то времени, когда я начал ловить себя на каких-то угрызениях совести при мысли, обращённой на Касьяна, но ничем его обречённости облегчить не находил, приходило какое-то чувство ожесточённости к самому Касьяну, и я начал понимать сокамерников, для которых наличие его, видимо, было неосознанным укором.
Кроме того, это был как бы дух, присутствующий, дабы напоминать всем о том, что конец пути любого, длинного или короткого --- ямка два на два на один.
