Ошибка
Операция выполнена успешно
Страница 15
На хате самый «буйный» --- Полковник, хотя его буйства не тянули более, чем на кривляния дешёвого клоуна, иногда бесился самым неприглядным образом, но психом не выглядел. На хате на его кривляния никто внимания не обращал, что вызывало недовольство этого самозванного чекиста, его просто вяло презирали.
Любимым занятием полковника было стоять на коленках у робота и орать всякую чушь, в основном идиотские песни, одну из которых, видимо, любимую, он бывало выл часами. Особенно нравился ему припев, который он исполнял по пять-шесть раз подряд: «И вот ведут меня на суд, а судьи яйцами трясут, свобода, б...дь ещё четыре года.» Высочайшего смысла вирши.
Иногда полковника буквально топила страсть к выдумкам и вранью. Почему-то его в таких случаях слушал Сашка Б., хотя то, что чесал полковник, кстати, откуда-то знавший все региональные зоны, но никогда не сидевший, была оголтелая чушь. Полковник то был «золотой», то короновал воров, то владел дворцами, яхтами, и клялся, что хату вот-вот хлынет водопад вина, жратвы, девок.
На четвёртый день я не выдержал и спросил Сашку, зачем он выслушивает эту галиматью. Сашка сказал, что есть как бы носители легенд и традиций в блатном мире, но какие там в полковничьем вранье традиции, и какой он сам блатной, если и зоны не видал.
Полковник, подслушавший мои недоумения, стянул с себя куртку и всё остальное, и продемонстрировал на плече наколку из паутины. Ну, таких шедевров я у острожных сопляков видел достаточно, и этой дешёвкой совсем не был сражён, чем ещё раз обидел полковника, как стало позже ясно, копившего обиды.
* * *
В этот день у меня сильно заныло левое плечо, а правая нога скрипела суставами уже второй день, ибо спаньё в луже, от которой никак было не отграничиться, уже давало свои плоды.
Вопросивши Сашку Б., как авторитета, что можно сделать, чтобы вернуться в свою родную хату на новой тюрьме, я получил в ответ абсолютный скепсис --- никак это невозможно, но потом он всё же нехотя поведал, что всё если и можно двинуть, то через «кума» --- опера на старой тюрьме, для этого надо написать заявление.
Я тут же написал соответствующее прошение, которое и положил в кармашек на дверях. В обед его забрали, но перед этим было происшествие, причиной которого стал полковник.
Обычно, когда полковник бесился у робота, на продоле на это не реагировали, считая, что возьмёшь с дураков? Но тут носитель традиций, с пол-часа костеривший ментов, добился некоего результата. Дверь распахнулась, и в хату шагнул мент, на лице которого было написано: сейчас я верну вам все комплименты с процентами. Мои сокамерники моментально и тренировано брызнули под стены, полковник быстрее всех. Я успел только увидеть, как Сашка Б., который сидел под стенкой слева, натянул на голову куртку поверх шапки, а сам тут же оказался перед ментом.
Наверное, за мгновение до того, как он занёс надо мной свою дубинку, я сказал ему: «Бей, но сначала скажи, за что?» Дубинка не поднялась, и в глазах мента прорезалась осмысленность. Обозрев меня сверху донизу, мент отодвинул меня с дороги дубинкой и шагнул к полковнику: «Ну, ты, дуру гонишь?»
Короновавший воров на карачках юзнул к менту, лепеча: «Земеля, земеля.» Дубинка взметнулась над головой полковника, а я чисто реакционно схватил её сзади за конец. Мент мгновенно снова развернулся ко мне, конец дубинки я выпустил со словами: «Не надо, что возьмёшь с идиота?»
Мент пару секунд пепелил меня бешеным зраком (заводной попался), но видно было что уже охолонул. Снова обратившись к полковнику, пообещал: «Ещё слово вякнешь, хоть писк услышу, жопу с башкой местами поменяю,» --- и вышел. Повернувшись к уже вставшему из-под стены Сашке Б., я скользом успел зафиксировать уже откровенно ненавидящий зрак полковника, но уже не удивился этому. У меня был вопрос к Сашке Б., что, здесь могут и отлупить?
Ответ был: могут, и лупили, мы, как дураки, имеем здесь не очень-то много прав, да и всякие сюда заходят, бывают и буйные. Ну, полковник-то на буйного не похож, скорее, на провокатора --- как изящно подставил меня под ментовскую дубинку.
С другой стороны, сколько я уже познал из острожно-медицинских технологий: к баландо- и морозо-терапии на больничке добавилась ещё дубино-терапия --- попробуй только не исцелись.
Вообще, окромя полковника на продольных ментов никто не гавкал. И какой-то агрессии к нам они не проявляли, наоборот, жалели, что ли, как дураков, и даже передавали нам хлеб из дамских хат, который не съедали острожные леди, видимо, соблюдающие фигуры.
Сам Сашка Б. позволял себе, ну пустячок: проснувшись поутру, подходил к дверям и слушал, как на продоле базарят менты, и узнав кого-то из них, провозглашал: «Витька (Колька, Ванька,...) дубак!», после чего, с видом исполнившего свой долг посрамления ментов, отправлялся на дальняк.
* * *
На следующий день после утренней баланды в хату зашёл майор. Сразу же выцелив меня ничего не выражающим зраком, он вопросил: «Это вы писали заявление в оперчасть? Пойдёмте со мной.» Я вылетел на продол следом за ним, почти уверовав, что вернусь на новую тюрьму. Мы пересекли продол наискосок, майор открыл своим ключом железную дверь, пропустил меня вперёд и вошёл сам, закрыв дверь. В помещении размером с нашу хату стоял железный стол и при нём у стены железная же лавка. Майор, оставшись стоять у двери, кивнул на стол: «Садитесь. Так что вы хотели мне сказать?»
Я снова пересказал написанное в заявлении, добавив всякие подробности, что я не псих, что от лежания в ледяной воде начались проблемы со здоровьем, что только хочу вернуться на свою старую хату. Майор молча выслушал мою пятиминутную тираду, помолчал, потом снова спросил: «Так что вы хотели мне сказать?»
Меня как-то слегка вышибло из колеи: он что, глухой? Я же ему всё сказал, что не понятно? Я снова открыл было рот, намереваясь повторить всё сначала, но, уперевшись зраком в его брезгливо-равнодушную, скучающую морду, вдруг вник: да он же ждёт, когда я начну стучать на сокамерников, уверен, что я для этого и пришёл.
В первую секунду я чуть не заржал: он что, идиот? Чего можно настучать на этих бедолаг? Но снова глянув на эту тухлую морду, понял, что ему наплевать --- что? Главное, что я пришёл, как он считает, именно стучать. Чем же я его в этом уверил? Тем, что попросил перевести на старое место?
Тут в памяти зримо нарисовались битые морды армейских стукачей, которых довелось видеть тридцать лет назад во времена срочной службы, всех этих Печериц и Сакадынцев (почему-то все были хохлы-западники, тогда их называли бандеровцами).
Это с ними он меня уравнял? Я полез из-за стола, желая только одного --- врезать разок по этой роже, дабы смыть с неё этот брезгливо-презрительный макияж, но кто-то схватил меня внизу за полу куртки и жёстко держал. Дёрнувшись несколько раз, я наклонился --- оказалось, что зацепился за какую-то железную загогулину. Пока отцеплялся, почти пришёл в себя: что я делаю?
Что было бы, доберись я до кумовой морды? Выпрямившись, заметил, что стандартная маска на ней сменилась на слегка удивлённую. Сам же изобразил бесстрастность и потребовал отвести меня обратно в камеру. Тот, снова с безразличным видом выпустив меня из своего хондея, подозвал вертухая и приказал вернуть меня обратно. У меня в башке торчало только одно: я не вернусь в старую хату, с этой мыслью я и зашёл в дурацкую.
Мои сокамерники стояли перед дверями в ряд во главе с Сашкой Б., а за их спинами висела какая-то торжествующая морда полковника. Очутившись перед строем, я успел ещё подумать: что за почётный караул? Но дальше пройти было некуда, и я остановился, недоумённо глядя на шерегу, которая смотрела на меня, как на отщепенца. Какие-то секунды висела тишина, потом Сашка Б. спросил: «Ну, и что?» Я, ещё переваривая своё фиаско, ответил:
«Не видать мне своей прежней хаты, как своих ушей.» Ещё пара секунд молчания, потом Сашка, окончательно решив, вынес свой вердикт: «Ну и ладно, и на старой тюрьме люди живут.» Шеренга, облегчённо вздохнув, расступилась, и я прошёл, заметив на роже полковника злобное разочарование.
То, чему я едва не подвергся, на острожном базаре именовалось «поставить на лыжи», а по-нормальному --- персона нон грата. После того, как я вышел с кумом, полковник метался по хате, вопя, что с самого начала знал --- я «красный, стукач,» забыв, что сам кэгэбэшник. Позже мне об этом сказал Сашка Б., но я и сам уже догадался, откуда это дерьмо плывёт. Сашка ещё сказал мне, что серьёзный блатной, если его потянут к куму, никогда не пойдёт к нему один, с ним всегда пойдёт свидетель из тех, кому на хате доверяют, дабы не вызвать подозрений, что ссучился.
Но я, задрипанный фраер, ослеплённый надеждой выбраться из этого пугачёвского склепа, сих тонкостей не ведал. Как бы там ни было, но в одном случае меня всё же спас Бог, зацепив полу куртки за железяку и не дав добраться до морды кума, который конечно знал, что после визита к нему у меня будут крупные неприятности. Но эта ментовская месть не прошла.
* * *
В этот день произошло ещё одно, добавившее злобы полковнику. Вызвали на этап Сашку А., и освободилось место рядом с Сашкой Б., который, в принципе, являлся на хате квартирмейстером, и на освободившийся плацкарт должен был кого-то устроить. На него явно претендовал полковник, и так лежащий рядом с Сашкой А., то есть на третьем месте. Но Сашка Б., неделю наблюдавший, как я воюю с лужей, велел мне занять вакантное лежбище, что привело полковника в молчаливое бешенство, но возражать бугру этот паукастый и паутинистый чекист не решился.
Сашка Б. сказал, что его тёзку таскают на допросы уже месяца три, никак не доведут до суда, ибо стоит в отказе. Я удивился, он же совсем сопливый, чего такого сотворил страшного, и почему в дурхате --- с виду совсем нормальный?. Сашка кратко поведал, что пацан когда-то в школе тырил всякую мелочь, почему в местной психушке был отмечен, как клептоман. А попался на рынке, когда спёр солнцезащитные очки. Тут меня вообще зашибло: неужели за это надо упрятать в тюрьму? Далее Сашка выдал невероятный сюжет. На том рынке менты крышевали шайку воров, которые успешно бомбили торгашей, отстёгивая героям правопорядка часть своих дивидендов. Но тут руководство, изумлённое фонтаном заявлений от потерпевших торгашей, приказало пресечь сей беспредел. Хватать же и сажать своих камрадов менты совсем не хотели: во-первых, те могли и разболтать о боевой дружбе, а во-вторых, им совсем не хотелось лишаться доходов --- это было время, когда менты, всё так же рыдая о том, что их героическая служба всё так же совершенно недооценена обществом, пересаживались с вульгарно-первобытных бандитских девяток на элегантно-престижные иномарки. И сцапанный на ужасном правонарушении Сашка А. пришёлся как раз к сроку: его сразу же взяли в работу, убеждая признаться в том, что это он ограблял весь рынок три года, а несознательный клептоман упёрся в отказ. У кого больше шансов выиграть в этом равноправном соперничестве --- было ясно.
Вечером к нам зашёл странный тип. Он не поздоровался, ни на кого даже не глядел, на вопросы не отвечал, и вообще вёл себя так, как будто ничего не слышит, и здесь никого нет, кроме него.
Пройдя в угол,где стояли сумки и авоськи, сдвинул их, и сел по-турецки, закрыл глаза и только иногда шевелил пальцами, как бы перебирая чётки, видимо, отобранные. Сашка, подтянув к кормушке знакомого вертухая, выяснил у него, кто сей неприступный лорд.
Мне затем поведал, что новенький --- мулла, посылал молодых пацанов на войну в Чечню, на стороне боевиков, разумеется. Одного такого бойца я видел в конце сентября прошлого года, когда парился в предварилке. Пацан лет шестнадцати, зайдя в камеру, залез на шконку второго яруса и просидел на ней двое суток, слезая только для посещения дальняка. Он ничего не ел, в разговоры не вступал, а о себе сказал только, что его тормознули дагестанские ополченцы, когда он пробирался в Чечню, в лагерь боевиков, куда его направил наш челнинский мулла, чтобы сражаться с неверными. Дагестанцы, учтя его сопливый возраст, не шлёпнули мученика за веру, а отправили назад под конвоем.
Через двое суток его вызвали на выход, а мент сказал, что несостоявшегося воина вышибли на волю пинком под зад. Теперь вот довелось увидеть и идейного вдохновителя джихада --- здоровый, упитанный, не старый мужик, почему-то сам не отправился на войну, а посылал вместо себя сопляков, которых наверняка ухлопывали в первой же стычке. Ну, как бы там ни было, его в хате тоже просто перестали замечать, и только.
На следующий день зашёл ещё один, лет сорока, среднего роста, худощавый и хромающий на одну ногу. Этот поздоровался, о себе проинформировал довольно подробно: офицер запаса, инвалид, одна нога на протезе, ногу потерял ещё в Афгане, фактически уже когда уходили оттуда, что обиднее всего.
На вопрос, за что упекли в тюрьму, да ещё по дурочке, сказал только, что кому-то дал по морде за то, что смеялся над ним, и такими, как он, «недобитками». Что-то выходило несообразно --- в острог за раз-два по морде, мужик явно не хотел сознаваться. Чего там было страшного, за что надо было запереть этого калеку?
Впрочем, мне как-то довелось увидеть на продоле старика на костылях вообще без одной ноги, страшно подумать, чего мог натворить этот злодей на воле, если бы его не закрыли.
